На военных сборах. Фото предоставлено предприятием.
… Мне никогда не приходилось жить крестьянской жизнью. Но мне приходилось много читать и изучать бытие крестьян-старожилов, когда участвовал в историко-этнографических экспедициях. Мы записывали воспоминания жителей забайкальских, ербогачёнских, бодайбинских сел и деревень. Многое из того, что я услышал от Сумарокова, совпадало с этими рассказами. Сумароков сам был из коренных крестьян, очень гордился своими корнями, и вся его жизнь была связана с хозяйством на земле. Так что, берясь за книгу к юбилею Усольского свинокомплекса, я без устали погружал писательскую команду в историческое прошлое, используя уже накопленный багаж знаний. Настоящее же мы увидели, что называется, собственными глазами. …Сумароковское хозяйство тогда, ко времени нашего приезда, уже сменило название. Вначале оно называлось «Совхоз имени 60-летия СССР», потом, когда грянула перестройка, появилась новая товарная марка «Усольский свинокомплекс». Совхоз стал кооперативом.
Дорога в сумароковское хозяйство недолгая – за Усольем-Сибирским поворот другой. Белореченское чуть в стороне, и вы – в гостях у Ильи Алексеевича. Когда- то тут была глухомань лесная, потом пошло-поехало – поднялся промышленный комплекс.
Если над соснами да елями подняться и посмотреть на хозяйство с высоты – белое пятнышко в тайге: ровные полоски крыш – промышленные здания, перерабатывающий цех, башни кормосмесительных. Квадратик – контора, еще квадратик – лаборатория. Нет, это вовсе не научное учреждение, не исследовательский институт, это и есть знаменитый на всю страну и многие зарубежья Усольский свиноводческий комплекс, это и есть знаменитое хозяйство Ильи Алексеевича Сумарокова.
Приодели нас тогда с писателями, как и подобает в режимном предприятии, в белые халаты и резиновые сапоги, и наша экскурсия началась… Идеальный порядок, идеальный!
Лучшие люди свинокомплекса. Фото предоставлено предприятием.
Пока мы шли от одного здания к другому, я спрашивал – Сумароков отвечал. На самих объектах бразды правления брал Илья Алексеевич, рассказывая и показывая, что есть промышленный откормочный комплекс. Так и ходили: я – с диктофоном, он – с разговором… Потом возвратились в его кабинет, скромный, я бы сказал, не по чину для кооператива миллиардера. По факту мог бы себе позволить, чего уж там… Но это с моей точки зрения, человека здесь случайного.
Мог бы, наверное, в духе времени и узнаваемый хрестоматийный портрет вождя пролетариата, товарища Ленина, который читает газету «Правду», убрать – нету ведь уже той страны, где он свою теорию на практике испытывал, да и газета стала совсем другой. Ан нет, не уберет, но об этом чуть позже.
Для здешних мест Сумароков – фамилия редкая, а вот для России нет.
«К Сумарокову, тому, что жил во времена державинские и пушкинские, я отношения не имею, – опередил он мой вопрос. – Не потомок и не наследник. Деревня, чего там», – смеется и щурит глаз.
Деревня его в Забайкалье. Есть там село Доронинское Улетовского района. В этом Доронинском Сумароковых много. Выходит, родом он – крестьянский сын, чем гордится безмерно и при каждом удобном случае напоминает об этом.
Илья Сумароков шестой слева в верхнем ряду. Фото предоставлено предприятием.
По сведениям самого Ильи Алексеевича, есть такая фамилия и в центральной России, и в Красноярском крае. На Енисее целая деревня Сумароковых.
А в Улетовском считали, что корни семейные их далеко от Забайкалья. Предки – то ли ссыльные, то ли пересыльные, а может, вольные казацкие. В общем, давным-давно пришлые люди облюбовали плодородные забайкальские степи.
Что совершенно точно знает Сумароков Илья Алексеевич, дедушка да бабушка – забайкальцы уже коренные, родились в Доронинском, жили там и померли. «Обыкновенные люди, обыкновенные судьбы, которые перемолола гражданская война», – говорит мой собеседник.
Уж не знаю, обычные-необычные, но у дочери их, мамы Ильи, было пятеро детей, что для меня лично – факт примечательный и много о чем говорящий. Конечно, многодетством тех лет мало кого удивишь, тогда все крестьянские семьи были большими. И все-таки надо было крепко жизнь любить и друг друга в семье уважать, чтобы поднимать пятерых при той голодной и многотрудной жизни, которая сложилась по причине социальной нестабильности, когда крестьянина и предпринимателя вначале обложили продразверсткой, потом раздразнили новой экономической политикой, а следом объявили кулаками и классовым врагом, по сути, за то, что много и успешно работали…
Но все эти рассуждения – с точки зрения дня сегодняшнего, а что тогда думали доронинцы – бог его знает. Сумароков утверждает, что были счастливы тем, что живы, а пацанам раздолье и радость по закону детства, когда можно сходить к деду в баню, послушать его рассказы про порядки и житье-бытье в заморских странах, где тот был в плену в Первую мировую войну, да в ночное с друзьями, да на речку, да в войнушку играть в тех окопах, что были нарыты в страхе перед японцами, которые, по слухам, вот-вот высадятся в Улетовском районе… Дед, кстати говоря, фигурой был примечательной и то и дело пытался заморские достижения на доронинскую почву посадить. То коляску хитрую придумает, то приспособит коровёнок копны сена возить, то волокушу на зарубежный лад устроит. А когда все мужики на фронт ушли и в деревне пошли слухи о дезертирах, дед вокруг подполья поставил упоры, чтобы оттуда никто не смог проникнуть в дом.
А во время Великой Отечественной войны вся семья Сумароковых была счастлива от того, что есть у них коровёнка. Во многих семьях – и не только в деревне, в городах тоже – держали животных. Так и спасались от голода.
В Улетовском районе, как, впрочем, и везде, бескормица процветала жуткая, даже колосков не было на колхозных полях – выбирали всё до зернышка. Как иначе – все для фронта, все для победы. Самым страшным месяцем был апрель: всё подъели, шаром покати, скотина на ногах не держалась.
– Дед приходил, и мы, пацаны, коровёнку эту, кто за рога, кто за хвост, поднимали. Не давали упасть. Если бы она пала – семью спасло бы только чудо. Так что на молочке все и продержались.
После войны сумароковские ребята стали «улетать из гнезда». Старший брат окончил юридический факультет Иркутского университета, работал в органах внутренних дел; другой брат на железной дороге трудился; третий – в институте преподавал; четвертый – в Жигалово мэрствовал.
Из той деревенской жизни вынес он главное: миром возможно многое сделать, к примеру, построить дом, убрать урожай, победить врага, да мало ли чего…
Можно, конечно, говорить что угодно, но деревенский народ, по моим наблюдениям и меркам, более основательный, чем мы, городские. Возможно, потому, что жизнь там до сих пор несравненно труднее, чем среди асфальтированных двориков. Там и по сей день за водой – к проруби, в школу – за несколько километров, на почту – в соседнее село. Конечно, везде есть неумехи и разгильдяи, но в деревне их, кажется, меньше.
И потому заявляю сразу: вся жизнь Сумарокова, которая прошла передо мной, – основательная, осмысленная. Она такая со школы, которую он окончил успешно, с Иркутского института сельского хозяйства, в котором он постигал премудрости обращения с землей и техникой. Между прочим, эта институтская пятилетка, которая для многих проходит частенько впустую – в бесшабашных студенческих застольях, полувыученных предметах, списанных курсовых, для него стала временем праведных ученых трудов. И женился тогда еще просто Илья, и стал отцом, и получил диплом об окончании факультета механизации он именно в те пять лет, что отмерены на образование, на выбор основной дороги… Словом, успел многое…